В ожидании эпохи возможностей

LT: Сергей Николаевич, какие глобальные темы вам сегодня особенно интересно исследовать на сцене театра?

СЕРГЕЙ АФАНАСЬЕВ: Мне интересны разные жанры и темы. В молодости у меня был альбом, где я записывал пьесы, которые хотелось поставить — их накопилось под сотню. Что-то из этого списка я поставил, что-то нет… Сложно ответить на ваш вопрос вне контекста нынешнего времени. Время сейчас не располагает к созданию произведений театрального искусства: они требуют правды, а её в настоящий момент никто не знает. А, возможно, знают все, и тогда об этом тоже нет смысла говорить. Мы верим, что враг будет разбит и победа будет за нами, но эта правда требует понимания истинных масштабов происходящего. И здесь начинается внутренняя цензура — ты понимаешь, что сейчас одно неудачно сказанное слово может кого-то ранить или обидеть. Люди, с оружием в руках защищающие ценности нашей страны, среди нас. Среди нас их дети, жёны, матери. И ты боишься оказаться слоном в посудной лавке и ненароком причинить кому-то боль. От чьего бы лица артисты ни выражали мысли со сцены, я несу ответственность за всё, что происходит в этом здании.

Страшно подумать, что испытывают наши соотечественники в Белгороде, Курске, Волгограде. Как это можно пережить? Как можно в этом выжить? Сложно говорить о чём-то другом, когда мы постоянно слышим, что у кого-то из нас погибают близкие. Не хочется создавать иллюзию беззаботности. Мы все ждём победы, и я надеюсь, что СВО закончится без ущерба для нашей совести, мировоззрения, отношений с детьми... Мы порадуемся, восстановимся, и начнётся эпоха возможностей для настоящих произведений искусства о войне.

Что позволяет вам даже в сложные моменты неопределённости идти своим путём?

Создав театр, я всегда верил в то, что он действительно нужен и что мы идём в правильном направлении. В самые трудные минуты жизни я оставался наедине с собой, понимая, что, если сам себя не заставлю выкарабкаться, никто не поможет мне это сделать. 25 лет назад я попал в страшную автокатастрофу. Это были нулевые годы, причём нулевые во всём. Меня привезли в областную больницу на операцию, но там даже не было обезболивающих. От боли я терял сознание, и хотелось просто умереть, чтобы не испытывать мучений. Но я знал, что не имею права сдаваться и должен жить во что бы то ни стало.

Год был прикован к кровати, лечился и в России, и за границей. Сложно научиться ходить заново без движений, я говорил себе: «Встал и пошёл». И это не потому, что я такой крутой, а потому что у меня мощная корневая система. Она есть у каждого, просто кто-то её чувствует, а кто-то — нет. Из чего она состоит? Из моих родителей, предков, земли, на которой я вырос, села, где прошло моё детство, чудесного озера, где я провёл добрую половину юности. Там же были и первые свидания, и выпускной вечер. Вы когда-нибудь видели поле, заросшее до горизонта сплошным ковром незабудок, когда небо горит багровым закатом? Я уже не в том возрасте, чтобы что-то приукрашивать.

Создав театр, я всегда верил в то, что он действительно нужен
и что мы идём в правильном направлении!

Меня воспитала школа и улица, а родители следили, чтобы я не пил, не курил, вовремя приходил домой и не позорил их доброе имя. У меня были великолепные учителя — трое из них приехали в Сибирь по распределению из Московского государственного университета. А ещё была завуч по воспитательной работе, которая сразу стала нашим другом и наставником. Это означало, что мы могли делать всё, что хотим, но в рамках деятельности комитета комсомола. У нас были туристические слёты, танцевальные вечера, чемпионаты. А как-то мы пришли к ней и сказали: «Светлана Александровна, мы хотим организовать вокально-инструментальный ансамбль, и нам нужны ударная установка, две гитары и электроорган «Ионика». Она пошла к директору совхоза и предложила ему, чтобы вся школа на два дня вышла в поле копать картошку: «А на заработанные деньги мы купим музыкальные инструменты». Он согласился, и мы подняли всю школу. Это были дни, наполненные романтикой — мы жгли костры, жарили картошку, пели песни. Инструменты были куплены, и мы стали проводить школьные вечера, пели: «Первая любовь... Школьные года…», девчонки плакали.

Все эти впечатления где-то фоном живут в тебе, но в нужный момент дают необходимый заряд для выживания. Кто-то сегодня называет это русским геном. Возможно, и так. Я русский, хотя моя мать — поволжская немка, депортированная во время Великой Отечественной войны. А моего отца, спасая от гибели, привезли в Сибирь в 1921 году родственники, поскольку родители умерли от голода.

Мне говорят: «А как же ваша команда?» Да, безусловно, люди дают энергию жизни — семья, близкие, друзья, соратники. Но главное — это способность подключиться к этому зарядному устройству, иначе никакие хороводы вокруг тебя не помогут. Основная помощь была в том, что люди верили в меня и шли со мной. Жизнь давала мне возможность и получать заботу близких, и самому проявлять её. Не могу сказать, чего было больше.

Несмотря на не самую радостную повестку дня, в декабре вы представили яркий мюзикл «Эффект Золушки» – расскажите о нём.

То, что я хочу сказать, и то, что делаю в театре — это не всегда одно и то же. В этом сезоне в театр пришла группа из двадцати моих выпускников театрального института. Они прекрасно подготовлены и рвутся работать. Я даю им эту возможность, но хочу, чтобы материал для работы был достойным, способным мотивировать их продолжать обучаться самостоятельно — мыслить, петь, чувствовать... В этом мюзикле есть вечная трогательная тема, которую не обойдёшь даже во времена войны — любовь. Ещё одна актуальная история связана с тем, что многие девушки сегодня уверены, что нет ничего сложного в том, чтобы превратиться, как Золушка, из неудачницы в звезду. Надо просто нанять коуча и создать блог, заниматься продвижением. И не забывать находиться в моменте, в потоке и в ресурсе. Мы решили поиграть в эту игру и дать нашим молодым актрисам возможность ощутить себя Золушками — это некая попытка раскачать зрительскую фантазию.

Удивительно, что этот спектакль на ура восприняли не только молодые люди, но и представители старшего поколения. Как-то в зале сидели двое пенсионеров, которые часто бывают на наших постановках. Они смотрели как дети! Улыбались, хохотали, аплодировали и даже прослезились в какой-то момент. Потом подошли ко мне и говорят: «Вы сегодня нас сделали на 50 лет моложе!»

Примечательно, что пьеса для мюзикла написана лично вами в соавторстве с новосибирским драматургом Дмитрием Рябовым. Расскажите о вашем тандеме.

Первую совместную драму — «Ассакамури» — мы написали ещё в 2003 году, потом по ней был даже фильм снят. Дмитрий — невероятно талантливый человек, мы много и плодотворно работаем с ним и сейчас затеваем ещё несколько проектов. У меня есть свои слабые места, у него свои, поэтому мы пришли к такой форме сотрудничества — я придумываю сюжетную канву, разрабатываю событийный ряд, а Дима расписывает диалоги и, если нужно, пишет стихи, как, например, в «Эффекте Золушки». Кстати, музыкальное сопровождение в этом мюзикле мы, пожалуй, впервые в истории театра доверили искусственному интеллекту.

Основная часть спектаклей в театре поставлена, конечно, вами, но иногда вы доверяете актёров в руки приглашённых режиссёров. Не ревнуете своих подопечных?

Все, кого я приглашаю — желанные гости, и я хочу, чтобы их работы так же украшали сцену, как и все остальные. Например, Аня Морозова, моя ученица из первого выпуска режиссёрского набора ещё в 2012 году поставила у нас два спектакля: «Пеппи Длинныйчулок» и «Маша и Витя против «Диких гитар». Это великолепные семейные спектакли, они до сих пор у нас идут. Регина Тощакова также поставила два спектакля: «Трамвай «Желание» и «Сон в летнюю ночь», который сейчас стоит в репертуаре. На днях состоялась премьера спектакля «Утиная охота» моей ученицы Вики Калининой.

Были и какие-то эксперименты, когда мы приглашали режиссёров «не нашей группы крови». Я никогда не позволю себе навязывать коллегам собственной вкус, чтобы не оказаться жлобом или самодуром. Но в неудачной постановке артисты сами играют без интереса, и само собой получается, что эта работа быстро исчезает из репертуара.

А вот кого я ревную, так это своих учеников. В этом году у меня шестой набор — это некий коэффициент полезного действия моей жизни. И когда ты видишь, что твои ученики успешны, талантливы, востребованы в других театрах, то, конечно, ревнуешь. Ведь именно ты заложил в них определяющее качество нашей профессии — вкус. А если у человека нет вкуса, то он никогда в театре не сможет ничего сделать хорошо, потому что не знает, что это такое.

В прошлом году указом президента РФ вы награждены орденом «За заслуги в культуре и искусстве», а также дипломом «За выдающийся вклад в развитие театральной педагогики» XVI Всероссийского фестиваля «Будущее театральной России». В чём ваша особенность как театрального педагога?

Я учу собой — своим примером, своим сердцем. Есть, конечно, и определённая методика. Мой учитель, наследник Станиславского Евгений Багратионович Вахтангов говорил, что театр — это праздник. Когда люди приходят в театр, они не должны погружаться в атмосферу упадничества, декаданса, уныния, чернухи и уходить после спектакля с мыслями о том, что жизнь — беспросветна.

Я учу собой – своим примером, своим сердцем!

Я — за лёгкие спектакли. И даже если это трагедия, зритель, переживая её, должен испытывать состояние, близкое к катарсису. Для этого и был придуман театр. Но есть режиссёры, которые принципиально делают, чтобы этого внутреннего очищения не происходило, поэтому я сейчас редко хожу в театры.

Какие ещё качества современного театра вы не приемлете?

Я не люблю, когда, к примеру, пьесы Шекспира переносят в Чечню девяностых годов. Считаю, что как раз формальное осовременивание — это признак дурного вкуса.

При этом, конечно, спектакль должен быть современным, но под этим словом я понимаю свежесть, актуальность тех мыслей, которые транслируются со сцены и вызывают ответные чувства у сидящих в зале — артист переживает, а зритель ему сопереживает. И если тебе удаётся сделать героиню, которая жила сто лет назад, живой, если зритель плачет, сострадая ей, то это — современный спектакль.

Приведу пример воздействия такого спектакля. Однажды я вышел из театра, и меня остановила молодая женщина с неожиданными словами: «Это вы Сергей Афанасьев? Я хочу сказать Вам спасибо за то, что Вы спасли мне жизнь». Я, конечно, удивился, и она рассказала, что переживала трудный период, когда умерли её родители, потом погиб молодой человек, ко всему прочему её уволили с работы и платить за квартиру было нечем, идти тоже некуда. Она оказалась в абсолютном тупике, причём совершенно одна. Девушка решила покончить жизнь самоубийством. И тут ей позвонила подруга и с огромным трудом уговорила ее сходить в театр. Они пришли к нам на спектакль «Ханума». Через два с половиной часа девушка вышла из театра с одной лишь мыслью: «Господи, какая же я дура! Ведь жизнь — это такое счастье!» На следующий день она начала новую жизнь, и с того времени у неё всё стало постепенно налаживаться. И теперь она частый зритель в нашем театре.

Даже только ради одного этого случая стоит заниматься тем, чем я занимаюсь. А ведь наверняка было немало подобных ситуаций, когда спектакль вытягивал, помогая преодолевать сложные моменты: стрессы, обиды, разрывы, непонимания.